Победитель в номинации «За создание ярких образов»

«Зевахин и Локотков», Наталья Чернова 

Мурманская область, город Апатиты

Счетовод Зевахин застонал и открыл глаза. А может быть и не открыл – как понять в такой-то темноте? «Помер. Как есть допился, скотина, и помер», – решил Зевахин и прислушался. Ответом был лишь равномерный далекий гул. Счетовода затошнило, он привстал на железной койке и ударился головой о другое железо, сверху. «Не просто помер, а давно, сталбыть. Лежу, значит, в цинковом гробу и лечу в нем на малую родину, в деревню Буркин Буерак. К матери везут, рядом с нею и положат».

Зевахин вновь попробовал встать, уже решительней, и моментально упал на холодный голый пол. Нащупал ступеньки лестницы, выше – перила, на четвереньках пополз к тоненькой линии света под потолком, уперся плечом в стенку по-над линией и выпал к жизни. Возможно, сорок лет назад он точно так же выпал из утробы помянутой матери на белый свет. Но в отличие от первого дня жизни, который ударил его наотмашь июльским яростным светом, новое пробуждение стало иным. Повсюду расползался клочковатый серый туман, солнце застенчиво набросило его, как паранджу, и перекатывалось справа налево над головой счетовода. Было неестественно тихо. «Так вот ты какой, ад. Или эта, как ее… Преисподняя!» – в висках Зевахина трещало. Он пристроил на твердую поверхность тощий зад в коротковатых брюках, обнял руками коленки, уронил на них лоб и замер.

– Привет салагам!

Счетовод вздрогнул.

– Привет, говорю. Проспался? Околеешь тут, айда в кубрик!

Над счетоводом возвышался длинноногий бог, голову его окружал нимб. «Нет, не ад», - обрадовался Зевахин. Присмотрелся и понял, что на голове бога бескозырка, а над нею, наконец-то, солнце прорвало свою паранджу и пытается приласкать обоих робким лучом.

– Ты кто?

– Локотков. Моторист. А ты алкаш?

– Я – счетовод. Сегодня какой день?

– Среда.

– Как среда? А что ж?.. Это ж я… У меня ж проверка! Вчера аудитора встречали вона как, сильно. Ладно, мотороллер, побежал я.

Зевахин встал, опираясь рукой о голую стену. Сделал несколько шагов и уперся в перила. За перилами бесновалась стальная вода. Он широко открыл рот, еще шире – глаза, и обернулся.

– Это что ж за хренота тут делается, парень? Это маму вашу и общую нашу что за бассейн? Это ж не на Челюскинцев?

Парень улыбнулся:

– Это, дядя, бассейн Северного ледовитого океана. А именно, Баренцево море. Териберка часа три как позади осталась, Кильдин обогнули, вышли из горла – и вот мы тут. Двенадцатимильная прибрежная вся наша, лови – не хочу!

– Так. Погоди. Какое море? Мы вчера встречали аудитора, угощали его, падлу въедливую, в «Бригантине». Потом такси. Потом провал тут у меня. А теперь – что?

– … Теперь, товарищ счетовод, ты у нас будешь директором ящика, – обстоятельно объяснял моторист Локотков, подливая ему горячего чаю и досыпая третью ложку сахару. – Да не расстраивайся, временно. Суток на сорок, максимум на сорок пять. А уж если валом треска пойдет, так и раньше вернемся. Но придется в очереди на разгрузку постоять, сам знаешь, что у нас в порту делается в хороший год-то!

Зевахин, насупившись, хлебал чай. Ему уже выдали сухую тельняшку, бушлат, штаны на ватине, смешную шапку с длинными ушами. Бранные его крики оборвали коротким: «Ша! Побегай еще тут, поори. Бакланам на корм пойдешь со своей бухгалтерией». И он, холодея в теплом бушлате, вспомнил историю, что слышал как-то в бане. Стращали друг друга мужики, мол, когда на «бармалее», то есть на БМРТ, да и на любом РТ недобор, идут матросы по вытрезвителям и забирают тела, что покрепче. Тела в себя приходят, а кругом вода.

– «Вода, вода… Кругом – вода-а-а… Вода качается и пле-е-ещет. И разделяет нас вода-а-а…», – красиво выводил Эдуард Хиль. Зевахин, не мигая, уставился на радиоточку. Локотков прикрутил громкость.

– Так, новобранец! – в кубрик зашел старшой. – Тебе на выбор – кочегарка или ящик?

– Бери ящик, хоть на свежем воздухе будешь, – шепнул Локотков.

– Значит, рыбообработчиком. Так и запишем. Смена через два часа. Готовься.

Спустя две недели «директор ящика» Зевахин не просто протрезвел – окреп. Он попривык к серому небу и серому морю, сливающимся на горизонте в серую линию, на которой, куда ни кинь, нет точки, чтоб прикрепиться взглядом. Притерпелся к истошному мяуканью бакланья. Механически стирал с лица ледяную изморось, что бесконечно оседала на отросшей рыжеватой бороденке. Но к одному никак не мог привыкнуть – к качке. К тем мучительным часам, когда ноги разъезжались в стороны, ящик предательски бил под коленки и счетовод валился тючком на бок, потом мотался по сырой, пропахшей рыбьим жиром палубе будто колбаса на промасленной сковороде. Зевахин, наблюдая, как корма ухает в преисподнюю, а море жрет траулер беззубыми деснами и никак не может проглотить, проклинал весь атеизм советской школы, поминал бабу Домну из Буркина Буерака, и шептал, немея, «и ныне, и присно… и ныне, и присно…»

Потом его обязательно стыдно рвало.

А бывали и хорошие деньки, когда стоял штиль, солнце пригревало, работа спорилась. Матрос отворял сеть, Зевахин укладывал рыбу в ящики, потом передавал головорубщику. Тот разом отмахивал каждой трещине голову, толкал дальше и три хмурых мужика со шкерочными ножами тремя меткими ударами расправлялись с тушками: один удар – брюхо вскрыто, второй – печень падает в ивовую корзину, третий – кишки в утиль. Каждый втайне хотел повторить рекорд Коли Щукина из флота архангельского – девятнадцать разделанных рыбин в минуту! А пока что пустая тушка скользила по наклонному желобу в трюм, где встречал ее мастер-засольщик и, присолив, укладывал в новые ящики.

– Дней за пять до порта будет льдом перекладывать, – разъяснил Локотков, который вырвался из трюма на подвахту и работал плечом к плечу с Зевахиным. – Значит – охлажденка, должны нам разгрузку уступить! Рыбу эту в магазины быстро спроворят, в «Дары моря» на Ленина, а там уж очередь с позавчера. Бывал? Да ты ж местный!

– Какой я местный? Так, восьмой год в горкомхозе, со счетами. Жена за длинным рублем отправила, а сама… Ладно.

– А откуда будешь-то?

– Да ты не знаешь. Буркин Буерак Саратовской…

– Ах ты ж! Земеля? – Локотков ударил Зевахина по плечу и тот чуть присел. – Я ж из Сбродовки! Слыхал?

– Нет. Мелкая деревня?

– Малая, ага, человек на сотню. Но хорошая. Мать с отцом у меня там. И девушка, – Локотков сощурился, посмотрел на баклана, что завис над мостиком. – Учится пока на русичку. Потом распределится. План у меня есть – сюда ее распределить, на Север.

– Так что ж?

– Это надо жениться.

– Ты не хочешь, что ли?

– Да чегой-то не хочу? – моторист аж подпрыгнул. – Я-то хочу, но она вот…

– Не хочет?

– Захочет, – Локотков по-детски шмыгнул носом. – Только не пишет. Я на позатой неделе еще ей телеграмму отстучал, мол, передаю свое намерение парным образом пройти в направлении загса.

– Молчит?

– Молчит.

– …Эй, вы, земляки. Стоп травить! Сеть пошла.

Работали все, рыба шла богато. Выходили четырьмя вахтами и четырьмя подвахтами – тут уж брали всех свободных: кочегаров, мотористов, матросиков… Даже с камбуза шли на подмогу.

Локотков любил подвахту. Любил он соленый морской воздух, любил качку – не брала она его, любил сдержанные краски вечной полярной зимы. Любил смотреть на огромную сеть, как она зависает над палубой, потом расходится низом и выпадают из нее не только серебристые трещины и пикши, но и разные жуткие гады: плоские камбалы с глазами на один бок и синекорые палтусы, песчаные зубатки, пучеглазые петухи и макрурусы, морские черти и кошмарного вида мягкие бычки с мятыми мордами. «Какие диковины море рожает»!» – каждый раз поражался Локотков, выросший в сухой степи до горизонта. Бакланов вот только не любил, и даже в Мурманске спал с закрытыми окнами. Слышал крики, и хотелось плакать. А ведь он взрослый, ему двадцать один.

После вахты шли по делам, понятным и небольшим: умыться, переодеться, поесть и поспать. И снова к разделочному столу.

За ужином травили байки, вспоминая давешнюю непогоду:

– Штурман наш на мостик вышел, силу ветра проверять, а тут и волна направо повалила, – вполголоса докладывал «анекдот» засольщик Паутов. – Так его швырнуло, что он на спине всю рубку пролетел и ногой вышиб дверь на правое крыло. Встал-таки, дверь закрыл. А капитан ему, спокойно: «А куда это ты, Володя, торопишься? Торпедой лётаешь?»

Усмехались в бороды. А Зевахин ясно вспомнил тот день, когда он, щуплый, тонкокостный, одним ударом выбил дверную фанеру рукой. Как кричала ему в спину Ольга: «Витя, ты что? Ты зачем, Витя? Мы просто чаю попить зашли! Я ж не знала, что ты сегодня... Телеграммы ж не было!». Как потом сидел он в тамбуре на чемодане, курил и смотрел на покосившиеся карельские избы, на синие озера, на белесое небо полярного дня и думал о том, что надо дотянуть до какой-нибудь станции. И купить водки.

– …мы на шведе ходим… – услышал он голос Локоткова.

– На ком?

– Ну наш «Енисей», наш эртэшник шестьдесят восьмой шведы построили. Тральщики такие в войну сторожами были, бомбы тралили, разминировали, то есть акватории, вот и потопили их много. А потом их нам за границей строить стали, компенсировать, значит, потери.

– А хорошо бы компенсировать потери! - вдруг громко сказал счетовод и уставился на моториста. – Я уже восемь лет пью в Мурманске. Мне сорок. Я облысел. Ольга с этим своим, чаёвником, давно в прошлом. Из имущества – магнитофон, шапка мех-енот да янтарные запонки. Что мне делать? Молиться, как баба Домна? Так я только два слова и знаю. Учиться? Старый уже за партой сидеть. В Буераки? Так там померли давно все. Жениться? Так я облезлый, как помоечный кот. И зуба у меня слева не хватает, видал?

Зевахин косо отворил рот, цыкнул щекой и продолжил.

– А потому, друг мой сердешный, предлагаю продолжить нам нашу трудовую вахту! И ныне, как говорится, и присно.

Мужики за столами смолкли. Локотков вздохнул, уставился вбок:

– Я это… Я полгода назад на паспорт моряка подал. Не могу больше на прибрежном лове бултыхаться. Ты извини меня, Виктор, пожалуйста.

…Возвращались раньше срока, на тридцать пятые сутки. Топливо заканчивалось, трюм был забит рыбой. В порт «Енисей» бежал споро. Почти не качало.

В порту встречали женщины, нарядные, в ярких косынках, в сапожках на каблуках. Поднимали головы к лицам мужчин, пальцами осторожно касались бород, прислонялись к плечу.

Локоткова никто не встречал. Счетовод видел, как тот, на голову выше всех, еще приподнимался на цыпочках и смотрел вдаль, пристально. Белый стиляжий шарфик не закрывал его детскую шею.

…Зевахин вернулся в каюту, лег на койку. Зашуршало, откашлялось радио. Звонкий женский голос, ликуя, произнес:

– Доброе утро, товарищи! В эфире – радиостанция «Атлантика». Слушайте передачи для рыбаков и моряков Северного бассейна! Сегодня в рубрике «Свидание в эфире» голосовые письма, записанные в студии радиостанции. И первым летит привет Ивану Локоткову, мотористу рыболовецкого траулера «Енисей», от Надежды Рощиной, студентки из города Москва:

– Ваня? Ой. Кхм… Дорогой Ваня. Здравствуй! Я приехала. Ваня! Меня и так сюда распределили. Но я согласна. Жду в Мурманске, в общежитии гороно. Это я, Надя. Ваня, слышишь?..

Зевахин дослушал до конца, до самого «До свидания, дорогие северяне! Счастливого плавания!», прикрутил ручку приемника и отвернулся к стене.