Победитель в номинации «За пронзительную лирику в шукшинском духе»

«Пухом с тополей», Наталья Розина 

Москва

Утро началось с жужжания пилы. Василий отвык просыпаться рано. Любил до поздней ночи смотреть кино или читать, лёжа в постели, пока глаза не слипались сами собой. Его окно на четвёртом этаже самым последним гасло в этом дворе из четырёх старых кирпичных домов. Нащупав ногами мягкие тапочки, он встал с кровати и, по давней, ещё школьной привычке, сразу аккуратно заправил её.

Подошёл к окну. Люлька с рабочими подпрыгивала высоко в кроне старого тополя. Тополь дрожал и сыпал листвой, как старый пёс — шерстью. Внизу лежала груда веток и несколько толстых брёвен. В руках у рабочих жужжала бензопила. Коротко, деловито. Без злости…

…Василий сидел у окна кухни. На плите пронзительной нотой засвистел давно не чищенный чайник. Свист вывел его из задумчивости. Он налил кипяток в стакан, придерживая подстаканник. Подстаканник был тяжёлым, латунным, с потемневшим паровозом на боку. Колёса давно стёрлись, но труба ещё угадывалась. Он пил горячий чай сидя прямо за широким подоконником, и смотрел, как рабочие пилят сук за суком на старом тополе…

…Тополя эти были тонкие, как прутики, когда они их сажали…

…Новые кирпичные дома для рабочих с завода…

…«Завода то и нет уже, да, вот так-то, а дома стоят»…

…В каждом подъезде четырёх домов красного кирпича жили пацаны. Он и сейчас помнил — кто в какой квартире. Почему-то почти не помнил девчонок. Мальчишек было больше. Он помнил, как грузовик привёз во двор саженцы. Пацаны толком не знали, что там были за деревья. Но азарт захватил всех.

Земля, утрамбованная во время стройки, укатанная грузовиками, перевозившими нехитрый скарб «переселенцев», копалась с трудом. Но им было по 13-14 лет, они были школьниками, пионерами. Кто-то уже готовился вступить в комсомол. Им было всё по плечу!

…«Точно, Валерка постарше был… подавал заявление в комитет, чтобы его приняли и страшно задавался, что ему, скорее всего, первому из всех вручат заветный значок»…

Кто-то копал, кто-то таскал от колонки, стоявшей посередине двора, воду в ржавых вёдрах. Устав, брызгались водой около колонки. Возились весь день. Вечером, перемазанные землёй, сидели на старых досках, сваленных около колонки. В домах уже был водопровод, но старая колонка осталась посередине двора, как напоминание об уходившей деревенской жизни.

Через несколько лет деревья окрепли. Прижились не все, но тополям-то что сделается? Они живучие. Между ними торчали несколько яблонь и вишен, но тополя росли быстрее. К той весне, когда большинство пацанов заканчивали школу, тополя были уже выше их роста. Яблони и вишни робко зацветали белыми цветами, в которых деловито копались толстые шмели…

…От воспоминаний его отвлёк звонок в дверь. На лестничной клетке стояла Надюша.

— Васьк, ты глянь, что они с деревьями-то делают?

«Ни здрасьте, ни «как дела» — ворчливо подумал он, — вечно она так — с места в карьер! Эх ты…»

— А что делают-то? — уточнил он.

— Ну спилят же, спилят же всё!

— Всё не спилят. Просто ветки обрежут. Деревья старые, попа’дать могут. На крышу. На провода… Во дворе машины, дети. Понимать же нужно.

Надежда вплеснула руками.

— Нет, ну ты, как всегда, ты… — она не договорила и, развернувшись, ушла в дверь квартиры напротив, хлопнув дверью, обитой коричневым потрескавшимся дерматином.

Она недолюбливала его с того самого дня, когда Виталька из соседнего дома прибежал, запыхавшись с улицы и исчез за дверью её квартиры. Через некоторое время Василий услышал громкий плач Надежды и, выглянув за дверь увидел, как Виталий пытается оторвать её руки от своей шеи со словами — Мне надо, надо, я вернусь, вернусь, пусти же, пусти!

Руки Надины разжались, а Виталий сыпанул бегом по лестнице вниз… Надя голосила совсем не по девчоночьи. А Василий, ещё не понимавший, что случилось, стоял в дверях своей квартиры и недоуменно смотрел на неё, растрёпанную и полуодетую, какой никогда не видел до этого ни одну девушку…

…Виталька не вернулся. Даже письма ни одного не прислал. Никто так и не узнал, где он погиб. А Надька к весне родила дочку Веру. Всё вытерпела, вырастила дочь, похоронив обоих родителей во время войны. Много лет она в конце июля собирала с яблонь во дворе кисловатые яблоки и носила их продавать к станции…

…Надежда недолюбливала Василия, как, впрочем, многие обитатели двора, чьи сыновья, братья, мужья и отцы не вернулись домой. Виталькины родители, пережившие войну, внучку так и не признали. Вера Витальевна выросла и уехала в другой город с мужем. Надежда жила одна…

…Прикрыв дверь, Василий вернулся к наблюдательному пункту у окна. Он знал, что «кронирование» не убьёт деревья.

«Постоят лысыми пару месяцев, потом снова обрастут ветками. Да. Так положено. Городу свет нужен, провода свободные».

Он не возмущался, как Надя. Но внутри него что-то шевельнулось. Не боль. Скорее — беспокойство. Будто отрезают не ветки, а что-то другое. Невидимое. Он допил чай. Поставил стакан на подоконник. Подстаканник звякнул глухо, как ведро о подвес колонки. За окном жужжала пила. Он ждал вечера…

…Пила замолкла. Тишина упала на двор вместе с темнотой — тяжёлая, как брезент. Рабочие спустились, погрузили инструмент в машину, хлопнули дверцей. Треск мотора растворился в гуле города. Во дворе осталась куча обрезанных сучьев, сваленных на газоне.

Он встал с табуретки не сразу. Пальцы гладили ребро подстаканника. Латунь была тёплой, почти живой. За окном ветер шевелил обрубленные ветки. Они лежали как выброшенные руки — кривые, в заплатах коры, с обломанными концами.

— Кронирование, — сказал он вслух. Слово было сухим, как щепка.

…Он снова вспомнил, как они сажали эти тополя. Не герои. Просто пацаны. Двенадцать человек. В рубашках с рукавами, закатанными по локоть. С тяжёлыми лопатами. Все смеялись, беззлобно, по мальчишечьи переругивались. Ещё все, все вместе…

…Митька Кривцов. Удочку из рук не выпускал. Сам делал грузила и блёсны. В любую погоду мог утром, до школы, наудить ведёрко рыбы, а после уроков зашвыривал сумку с учебниками в окно квартиры на первом этаже, набирал в ведро воды из колонки и снова бежал на речку. В его семье было три девчонки и он — старший брат. Рыбалка была не просто развлечением. Он был «кормильцем» в семье, где отец-инвалид, «сломавший спину» на стройке, мог только сидеть в кресле у окна, ругаться и натачивать соседкам ножи и ножницы…

…Митька пропал без вести…

…Без вести, безвести, извести’, и’звести, совести… — мысли сбились, Василий тряхнул головой.

…Колька Наумов. Боялся темноты. Вообще всего боялся: пауков, собак, Митькиного отца-инвалида. Отличник. Рубашка всегда выглажена. Мама — учительница, папа — инженер на заводе. «Интеллигенци-и-и-и-ия!»

Когда деревья сажали Колька стоял, держа стволик на вытянутых руках, чтобы не испачкаться. Но помогал… помогал… помогал вытаскивать раненых с минного поля… А его самого так никто и не вытащил… некому было вытащить…

…Мишка Тараканов. Голубятник. Свистел так, что окрестные собаки разбегались, не то, что голуби... Голубей держал на балконе, делился с ними своим хлебом. Налетавшись птицы пили воду из лужи возле колонки. А Мишка мечтал, что закончит техникум, получит какое-то там разрешение и построит во дворе голубятню.

— Стратегический объект! — глубокомысленно заявлял он, поднимая палец в воздух, — на случай войны! Голуби — это связь!

Связист. Без оружия. Тянул провод. Артподготовка. Провод перебило. Так и нашли его — с проводом, зажатым в зубах. А голуби во время войны разлетелись. А может и съели их всех. Как теперь узнаешь. Голубятню во дворе так и не построили. Некому было…

…Василий помнил каждого. По голосам. По тому, как смеялись, как ругались, как молчали. Он вернулся. Окна всех четырёх домов смотрели на него и думали — почему ОН пришёл, а ОНИ — нет?

Он привык чувствовать молчаливое отчуждение, почти осуждение. Года сменяли один другой. Уходили из жизни родители его друзей. Разъехались Митькины сёстры, вышедшие замуж. Те, кто оставались, — были заняты детьми или работой, или и тем, и другим. Время шло. Тополя выросли выше крыш. Колонка перестала работать, и новые пионеры разобрали её на металлолом. Осталась только замшелая бетонная плита посередине двора…

…Внутри снова что-то сжалось. Не боль. Холодок. Будто среза’ли не сучья, а голоса. Будто память, что держалась в этих ветках, скоро уедет на полигон, сгорит или сгниёт. А он останется. Будет смотреть в окно. Пить горячий чай из этого стакана. И двор станет совсем другим. Чистым. Светлым. Пустым.

— Ладно, — прошептал он. — Ладно.

Встал. Подошёл к раковине. Налил воды в чайник. Зажёг газ. Синее пламя лизнуло металл. Сначала шипение, потом тонкий, высокий звук. Как струна. Он слушал. Но не чайник. Слушал тишину внутри себя. Спохватившись, выключил газ. Чайник замолк. Пар осел на кухонном окне тонкой плёнкой. Стекло стало мутным, как старое зеркало.

Двор за окном потемнел. Ветер гнал пыль и сухие листья по асфальту. Ветки кучей лежали на газоне.

— Кронирование, — громко сказал он вслух. Слово вышло сухим, как щепка.

Василий пошёл в комнату. Открыл шкаф. Достал старые рабочие брюки, потёртые на коленях. Надел. Нашёл в ящике с инструментом большие кусачки. Проверил, как режут. Зубцы смыкались чётко. В кармане брюк лежали старые перчатки, вытертые на больших пальцах. Он надел их. Пальцы уютно улеглись в ткань.

«Машина за ветками придёт через пару дней. Время есть… Потом приедут, загрузят, увезут…»

Он накинул старый плащ и спустился с четвёртого этажа. Подошёл к горе веток. Вытянул из кучи одну. Длинная, сырая. Кора пахла смолой и пылью.

— Митька, — сказал он тихо, — это тебе, для удочки.

И понёс охапку веток в середину двора. К плите, оставшейся от старой колонки…

…Он снова вышел на крыльцо, когда стемнело. Дверь за спиной закрылась сама, щёлкнула язычком. Во дворе было тихо. Только за углом гудел трансформатор, да ветер шуршал сухой прошлогодней листвой у подъезда. Воздух пах сырой землёй и мокрым асфальтом. Весна. Настоящая, тяжёлая. Он спустился по ступенькам, поправил брюки, подошёл к куче.

Сегодня он выбирал ветки потоньше. Вчера долго возился с толстыми ветвями, втыкая их в землю вокруг бетонной плиты, оставшейся от колонки. Земля здесь была не слишком утоптанной, тёмной, сырой. Дерево входило в землю, земля расступалась…

«Поглубже, чтобы не вывернуло…»

У него не было лопаты, но и без неё толстая древесина хорошо погружалась в весеннюю землю. Вчера ему удалось воткнуть все ветви для основы. Много толстых, крепких веток. Сегодня он занялся их переплетением.

Вечерний город жил своей жизнью. Где-то гудели машины, лаяла собака, звякала посуда в открытой форточке. Обычный вечер. Он понимал эту жизнь. Понимал логику. Деревья мешают проводам. Тополя дают пух, затеняют окна. Городу нужен свет, нужен воздух, нужен порядок. Кронирование — дело нужное. Правильное. Он не спорил с коммунальщиками. Не ругал «начальство» или «правительство». Он знал: у города свои правила.

«А у меня — свои».

Вчерашние «вертикали» стояли кривоватым строем, дугой огибая плиту. Он отёр лоб тыльной стороной ладони. Перчатки промокли, пальцы ныли. Вернулся к куче. Снова стал перебирать, ища ветки потоньше. Длинные, гибкие, без сучков. Набрал охапку. Пока нёс — выронил несколько.

Поднял первый прут. Согнул. Проверил, как гнётся. Живой ещё. Не пересох. Начал плести. Пошёл поверх первой вертикали, под вторую, поверх третьей. Руки помнили. Помнили, как в детстве плели корзины из ивы, как чинили забор у бабки в деревне, как просто знали, что вещи должны держаться друг за друга, чтобы не упасть. Прут сопротивлялся, потом поддался. Встал на место. Защёлкнулся.

Он работал молча. Дерево тихо хрустело, земля вздыхала, подошвы шуршали по влажной траве.

— Колька. — выдыхал он негромко, — Мишка. Серёжа. Петька. Митька. Виталик. Валерка…

Имена ветками ложились между воткнутыми вчера «столбиками». Ветки перекрещивались. Подпирали друг друга. Держались. Вместе. Как когда-то…

Он остановился. Снял мокрые перчатки, посмотрел на руки. Костяшки красные, под ногтями земля. Разжал пальцы. Поправил брюки. Взял следующий прут…

…Доплёл очередной ряд. Отошёл. Оглядел. Получалось криво. Но честно. Не памятник. Просто загородка вокруг старой плиты. Вокруг того самого места, где двенадцать перепачканных глиной пацанов когда-то смеялись и баламутили палкой воду в ржавом ведре.

Он присел на бетонный бордюр. Достал сигарету. Не закурил сразу. Покрутил в пальцах. Дым поднялся тонкой струйкой, растаял в сыром воздухе. Двор спал. Никто не подходил. Никто не спрашивал. И не надо. Встал. Стряхнул ошмётки коры с коленей. Поправил брюки.

— Завтра, — сказал он. Не себе. Не ветру. Просто так. В пустоту.

Пошёл к подъезду. Дверь щёлкнула… Окно на четвёртом этаже погасло только к рассвету…