По-честному. Интервью с самарской художницей Анной Сливковой

ДЛЯ СПРАВКИ:

Анна Сливкова

Член Союза художников России, член правления Самарского регионального отделения Союза художников России, главный научный сотрудник Самарского художественного музея. Её работы выставляют в картинных галереях Пензы, Йошкар-Олы, Саранска, Чебоксар и других городов России.

— Настроение. Насколько оно важно для художника и его работы?

— Конечно, настроение очень важно для художника, потому что в плохом настроении трудно работать. Но при этом, если есть работа, ее нужно делать — настроение не помеха. Ты собираешь себя, всю свою волю в кулак, и делаешь то, что должен. Бывают, конечно, и такие дни, когда вообще не пишется. Как бы ты себя заставлял — не получается и все.

От настроения, конечно, много зависит. И на самом деле, часто так бывает, что когда ты начинаешь работать, оно приходит. Это все иллюзия киношная, про вдохновение, когда любят показывать какого-нибудь автора, как он мучается перед белым холстом, ждет, когда на него снизойдет муза…

— Что для вас «волжское настроение»?

— Я родилась на Волге. Все мои детские впечатления и эмоции — это про Волгу. «Волжским настроением» пропитаны всем мои картины, даже там, где нет изображения самой Волги.

Свою юбилейную выставку в прошлом году я назвала «Волга и пироги». Это вообще была эмоциональная выставка: картины, в которых я передала эмоции из детства. И это всё «Волга». «Пироги» — это тоже из детства, это связь с бабушками. Вот как-то так я это себе объяснила.

— Как происходит выбор тем для картин? Часто ли приходится писать под заказ?

— У меня выбор темы часто происходит на эмоциях. Это как раз про настроение. Меня может увлечь какой-то предмет, и мне может захотеться, отталкиваясь от этого предмета, его фактуры, сделать что-то.

Например, сейчас я работаю над картиной. Есть старое колесо телеги, которое случайно попало ко мне в мастерскую. Мне очень хотелось написать его фактуру: «седое» дерево, ржавые гвозди, фрагменты… Мне хотелось сделать портрет этого колеса, добавить к нему утварь, утюги какие-то ржавые — подчеркнуть предмет. Но потом я обратила внимание на череп лошади, который был в мастерской, и решила добавить и его. В результате получился не просто натюрморт со старой вещью, а какая-то сложная концепция. Люди приходят, говорят «это что-то про вещего Олега». А для меня это Мураками. И череп лошади — череп единорога. Пока работала над картиной, вдруг поняла, что написала чуть ли не иллюстрацию к своему любимому автору.

Конечно, часто темы бывают на заказ. Люди обращаются с какой-то конкретной идеей, и если эта идея ложится мне на душу, я берусь. Иногда тема сложная, и это как вызов. Думаешь: «А смогу ли я?». И это тоже интересно сделать — преодолеть себя.

Я как-то уже рассказывала в своих интервью историю, когда однажды писала старый самарский дворик, и ходили люди, живущие рядом, говорили: «Чё ты пишешь вообще? Иди вон церковь напиши! Что ты нашу помойку пишешь?». А когда работа была готова, эти же люди стали говорить: «Ух ты, мы тут всю жизнь живем, и не знали, что здесь так красиво». Вот это была для меня награда. Мне кажется, это самая большая удача автора, когда ты можешь красоту того, что нас окружает, увидеть и донести до других людей. Думаю, это тоже про выбор тем.

— Вообще, как отличается взгляд художника от обывательского?

— Да, взгляд художника отличается от взгляда обывателя. Более того, глаз художника больше видит, он же тренируется бесконечно, постоянно. И, конечно, художник видит, особенно живописец, намного больше оттенков, чем любой обычный человек.

Все художники, кто работает на пленэрах, я думаю, согласятся со мной, когда ты выбираешь точку, ещё не значит, что это самая красивая точка, которую все видят. Если место проходное, то все начинают фотографироваться именно здесь, вставать туда, куда ты смотришь, перекрывать тебе вид. Когда они видят, что это пишет художник, они вдруг замечают, что это красиво.

И насмотренность, конечно, очень важна. Не зря же художников с первого класса художественной школы учат истории искусств. Её надо обязательно изучать. Современных авторов тоже надо смотреть, но при этом, конечно, идти своим путём. На творчество влияет всё, даже политика. При этом её может не быть в работах.

— Ваши работы выставлены в Библиотеке № 1. Поэтому перейдём к книжной теме. Первая книга, которую вы запомнили?

— Вообще, про первую книгу не помню. Я была читающим ребёнком. У нас в семье было принято дарить на день рождения книги. Это всегда была обязательно стопочка, не одна, не две, а штук шесть-семь книг, толстых и новых. Игрушки тоже дарили, но книги были самым-самым. Предвкушение, что я буду всё это читать, увижу, узнаю новые миры, заменяло любые эмоции от игрушек. Папа, так как он был художник, график, знал толк в иллюстрации и всегда выбирал очень красивые книги.

Я помню первую взятую в библиотеке. Мне было лет шесть-семь. Папа взял мне тогда «Винни-Пух и все-все-все». Это было фиаско. Я не смогла её прочитать, она мне показалась невероятно занудной, и она тогда просто провалялась дома. «Винни-Пуха» я прочитала спустя много лет и только тогда оценила, насколько это чудесная вещь.

Кстати, я была очень плохим пользователем библиотеки, «позорным читателем» — в списках должников. Мне всегда было стыдно идти в библиотеку и сдавать книжку. Поэтому книжки в библиотеке я стараюсь до сих пор никогда не брать, потому что я безалаберная в этом плане.

— А что последнее прочли или что читаете сейчас?

Есть книга, которая у меня всё время под рукой. Это тоненький сборник стихов поэтов Серебряного века: Гумилева, Иванова, Ходасевича, Кузьмина. Гумилев у меня, наверное, любимый из поэтов.

Самое яркое из того, что перечитала не так давно, две книги: «Гойя, или Тяжкий путь познания» Фейхтвангера и «Воскресшие боги Леонардо да Винчи» Мережковского.

Из прочитанного недавно в первый раз понравилась «Набережная неизлечимых» Бродского. Это очень образная, буквально книга для художника. Ты читаешь и сразу видишь картины, хочешь в зимнюю Венецию, хочешь её нарисовать.

— А что читали своим детям?

— Была попытка подсадить их на потребность в чтении и читала всё время. Перед поступлением в первый класс у дочери было собеседование. По его итогам мне сказали: «Мамочка, что вы делаете? Вы сейчас что читаете вместе с ребёнком?». Я говорю: «Принц и нищий». Психолог, которая проводила собеседование, смотрит на меня и спрашивает: «Вы с ума сошли? И что, по-вашему, будет ваш ребенок в первом классе читать? ...«Курочку Рябу» проходить. Вы себе как это себе представляете? Вы зачем ей такие вещи читаете?». В их глазах, я, конечно, была сумасшедшей мамочкой.

Дочь вообще терпеливо слушала все эти книги, и, наверное, что-то у неё отложилось. А сыну просто не нравилось чтение. Он подходил и просто захлопывал книжку. Последнее, что читала ему вслух — Гарри Поттера. Это было давно.

Сейчас дочь ещё что-то почитывает, сын нет от слова «совсем». Наверное, это такое поколение, им просто этого не надо — у них совершенно другой ритм жизни, мышление.

— Была ли у вас практика иллюстрирования?

— Мне не хочется делать иллюстрации. Даже когда я говорила «получился Мураками» — это не про иллюстрацию, а, скорее, про мою личную ассоциацию, которая возникла, когда я написала картину.

— Когда читаете, представляете, чем бы можно было это проиллюстрировать?

— Если читаю хорошие книги, которые волнуют и будоражат воображение, я как будто смотрю кино. У меня в голове рисуются образы, картинка в голове складывается мгновенно. И я не понимаю, когда говорят про отказ от книг. Как можно от них отказаться, если никакой визуальный ряд не может их заменить. Ведь в нашем воображении всё выглядит интереснее.