Поэты Екатеринбурга от Сергея Ивкина

Сергей Ивкин — главный специалист отдела культурных программ Свердловской областной универсальной научной библиотеки им. В. Г. Белинского. Автор 13 книг. Преподаватель Студии Издательства «СТиХИ» и Лаборатории имени А. Л. Решетова, руководитель клуба живой критики «Мастерская одного текста». Живёт в Екатеринбурге.

Здесь собраны стихотворения поэтов Екатеринбурга, о которых он рассказывал в Самаре.

Анна Петкевич

***

Роза,
фарфоровый купол карусели —
кого ты выберешь, от кого отвернёшься всеми
белыми лепестками и зарумянившимся одним?
Шмель возвращается, неутомим,
ветер не утолим ароматами никакими —
там, где шипы впиваются и вбиваются клинья,
и она — как чайка в руках:
расклевала,
брось!
...Роза всегда выбирает того, кому только Лилия
нужна — продолжаться ввысь,
разрываться врозь...

***
По теченью ручья, по змеиной коже
легко ведёт, глубоко режет
время — боль и нежность, одно и то же,
и тебе уже не до примет и вешек —
что деревья в мае цвести не смели,
под ночным снегом трава мокла —
за тобой ходят другие звери,
на тебя смотрят другие окна...

***
Раздавлена даль, и луна разбита,
но снова застеклена.
Сердце бури бьётся ровнее, успокаивается волна —
русалочьим поводя хвостом
туда-сюда, укладывая пласт за пластом
под негнущиеся слюдяные ленты
части вещей и слов, человеческие фрагменты:
лаковая столешница, переборка, зеркало...
И опять —
мокрые тюки, не разобрать —
кочегар или суперкарго,
невеста или жених —
завтрашний день позаботится о них,
альбатрос ими позабавится, скат, калан...
Гладя обломки, сам себе улыбается океан,
кто-то плывёт, поёт, кто-то сегодня уснёт
в коралловом гамаке,
так и держа фотокарточку в плавнике...

***
...сладкая вата,
зеркальная комната,
попугай с предсказаньями,
но сперва —
карусель под шатром: лошадки, олени, одна сова —
не сразу увидишь, но она есть — чуть выше
закреплена. «Пап, подсади!» — и чадо, бывшее
только что твоим,
расхохочется, и внезапно
тронется карусель, ухнет сова...
Назавтра
просыпаешься — что такое? Не можешь вспомнить
эту постель, эту комнату; выпадает —
но не таким куском
ведь! —
жизнь из памяти. Что же, замри и слушай:
шёпот был или вопль, по стеклу черкнувший —
крапчатое перо! И за стёклами... — Разве в этом
городе ты произнёс:
— Мадемуазель!
Мы обещали — и мы пришли.
Осчастливьте и нас билетом
на карусель...

***
Над головами
вышиты шерстью на дымном вигваме
обе звезды.
Облачный вечер натоплен дровами,
сохнут сады.
Лунник, крыжовник... —
утренним снам умываться свежо в них,
вёдра легки
на коромысле. В одеждах бесшовных
неотличимо крыло от руки...

***
деревья во сне запрокинь-голова
как если бы падала в дым булава
но было по воле а стало сквозь сон
и камень как дым расслоён колесом
и корень как лом поддевает плиту
смотрины сквозь дерево
на лету

***
...случаем — не разминулись за клубами пыли...
Словно дальше других забегающая волна,
случайна твоя любовь... Не на этот ли случай были
созваны ангелы,
созданы расстоянья и времена,
для того чтобы смерть миром решать и ладом;
плоды и зёрна — для благодарности: кто поспел —
чтобы падал — не выбирал;
и Мадонна шла садом
пересекающихся стрел...

Олег Дозморов

Восьмистишия

Небо размытое, дождь проливной.
Дорог мне светом пропитанный воздух,
кроны, впитавшие влагу и зной,
сосен задумчивых, елей серьезных.
Если от этой земли оторвусь,
медленным шариком вверх пролетая,
то и туда унесу эту грусть...
Грусть ледяная, сквозная, земная!

***
В пустом лесу, не видимом глазами,
сам лес недостоверно освещен,
он сам себя теряет меж стволами,
разоблачен и недовоплощен.
О, подожди! Уже пришли метели
и зимним сном ослеплены глаза,
и лес уже весь бел на самом деле,
как легкие земные небеса.

***
«Осыпаются астры в садах...»
Что у Бунина дальше, не помню.
Превращаются осенью в прах
золотой лепестки и бутоны.
Я люблю эти дни, этот свет,
только грустный, никак не веселый,
безнадежный, убийственный цвет —
обманувшие, желтые клены!

***
Снег пошел — обновилась пороша,
побелели, как шапки, кусты,
но еще удивительней ноша
та, что ночью легла с высоты.
Что зима! — это только предзимье,
а природа совсем хороша,
и порой верховодит унынье
и печали желает душа.

***
Вот рябина, рябина, рябина
догорит, не любуясь собой, —
эта милая сердцу картина —
это очерк природы самой.
И рассказ у ненастной погоды
интересней моих повестей,
потому от осенней природы
с замиранием жду новостей.

***
Скучно! Скучно!.. И ветер, и листья,
и не спится, и как не скучать:
дождь на землю не хочет пролиться,
по ночам полагается спать.
Их не видно, откуда им взяться,
там, на небе, — но им, облакам,
легче, чем бы могло показаться,
легче, чем, несговорчивым, нам.

***
Холодное небо и серая гладь
заледеневшего пруда,
ветер поземкою взялся играть, —
боже, как дует оттуда!
Что там за горе, какой человек,
что за такие несчастья, —
ан выбивает из стиснутых век
теплые слезы участья...

***
Наконец-то пришла погода.
Я давно о такой мечтал.
К декабрю подошла природа
с серым льдом у озер-зеркал.
Выпал снег. Хорошо, что выпал.
Хорошо, что нападал снег.
Все поля и леса засыпал,
и зачем ему человек?

Аркадий Застырец

Нафталин

Табарен говорил: «Нафталин — это шар;
в глубине сундука ядовит он и светел».
Со слезами во рту Франсуа возражал:
«Нафталин это Бог, нафталин это ветер!»

Не полуночный шаг и беспечный ночлег,
Не настой водяной на серебряных ложках,
Не больной, не апрельский, не сумрачный снег
За булыжной стеной на садовых дорожках.

Табарен говорил: «Нафталин — это смерть;
погостил и пропал, и никто не заметил».
Франсуа закричал Табарену: «Не сметь!
Нафталин это Бог, нафталин это ветер!»

Не стеклянный озноб и размеренный бред,
Не передника в красный горошек тряпица,
Не удара, не крови, не судорог след,
Что в песке оставляет подбитая птица.

Табарен говорил: «Нафталин — это ложь;
он глаза затуманит и голову вскружит».
Франсуа прошептал: «Ты меня не поймешь,
Ты меня не осилишь, тем хуже, тем хуже...»

Не железный венок и означенный звук,
Не горланящий, ночи не помнящий петел,
Не жестокий, не твой, не отрекшийся друг.
Нафталин — это Бог, нафталин — это ветер!

Илья Кормильцев

Она ждет любви...

она ждет любви с Востока и Запада
она ждет любви с Юга и Севера
любовь — это газ без цвета и запаха
и дни как листва опадают с дерева
она зажигает спичку от спички
она не знает как это опасно
она раздувает золу по привычке
хотя всем ясно что пламя погасло
люди идут с молоком и сыром
несметные люди довольные миром
люди идут с простоквашей и хлебом
несметные люди забытые небом
она так пьяна от этого воздуха
она влюблена в расческу и зеркало
в груди ее голубь не знающий отдыха
в глазах ее звезды за тайною дверкою
ни вор ни дурак ее не обидят
вещей золотых она не скрывает
она постарела — для тех кто не видит
она одинока — для тех кто не знает
люди идут с молоком и сыром
несметные люди довольные миром
люди идут с простоквашей и хлебом
несметные люди забытые небом

Бриллиантовые дороги

посмотри как блестят бриллиантовые дороги
послушай как хрустят бриллиантовые дороги
смотри какие следы оставляют на них боги
чтобы идти за ними нужны золотые ноги
чтобы вцепиться в стекло нужны алмазные когти
горят над нами горят
помрачая рассудок
бриллиантовые дороги
в темное время суток
посмотри как узки бриллиантовые дороги
нас зажали в тиски бриллиантовые дороги
чтобы видеть их свет мы пили горькие травы
чтобы в пропасть не пасть — все равно помирать от отравы
на алмазных мостах через черные канавы
парят над нами парят
помрачая рассудок
бриллиантовые дороги
в темное время суток

Вогульские духи

в детстве
я часто уходил в лес
общаться с духами

древние вогульские духи
истомившиеся от безмолвия
закрывали глаза на то
что я не был шаманом

сотни лет без собеседника
это — знаете ли — не всякий вынесет
при таком дефиците общения
заговоришь и с маленьким мальчиком
в очках перемотанных изолентой

в звоне комариных крыльев
я различал слова на незнакомом
но понятном языке
обхватив руками
холодный камень
оставленный растаявшим ледником
я вслушивался в звуки песен
которые духи пели мне
запоминал их
чтобы сделать своими

духи пели:
«пойди в гордый город
с высокими башнями
полный белых мертвых
усталых людей
убивших наших шаманов
притворись одним из них
и отомсти за нас
чтобы их духам
стало некому петь песни»

я стою у окна
гордый город разморенный жарой
еще верит в то что он жив
но время наступит
и лоси выйдут из леса
и будут бродить по растрескавшемуся асфальту
недоверчиво принюхиваясь к запаху
ржавой стали и разлагающейся плоти

Черный парус

мой огонь спалит сырой песок
мой маяк собьет густой туман
здесь твой порт здесь твой причал
здесь твой киль встретит дно

дикий вереск на скале высокой
мой брат твой друг
черный парус на волне далекой
мой взгляд твой струг

вернёт тебя Вотан Вотан...
он сможет...
ложись на мхи... Вотан Вотан...
люби пока Вотан Вотан не вспенит
китовый путь...
Вотан Вотан...

будет спрут из морских глубин
будет остров златых коней
ты — мой глаз ты — мой глаз!
будет карканье воронья
будет песня туманных дев
ты — мой слух ты — мой слух!
хранит тебя...
Вотан Вотан...

можжевельник под сосной зелёной
мой страж твой бог
крики чаек над волной солёной
мой вздох твой бег

скажи мне всё...
Вотан Вотан проверит...
дай клятву мне... Вотан Вотан...
коснись костра... Вотан Вотан...
рукою...
согрей в нём сталь...
Вотан Вотан...

будет холод ледовых стен
лихорадка больных песков
ты — мой перст ты — мой перст!
будет золото муравьев
бриллианты царя слонов
ты — мой меч ты — мой меч!
хранит тебя Вотан Вотан...

мой огонь спалит сырой песок
мой маяк собьет густой туман
здесь твой порт здесь твой причал
здесь нас ждет твой рассказ

Евгений Касимов

***

Он шипит — поршневой, шатунный,
в саже, масле и керосине,
весь железный, латунный, шумный...
На платформе ждут кирасиры.
(Ах, какие у них мундиры!
Палаши у них и усищи.
И повесы они, и задиры.
Но и стати такой не сыщешь!)
Никакого анахронизма —
паровое свершилось чудо.
На диковинном механизме
ездил Лермонтов по чугунке.
Баратынский — на пироскафе
(или проще, на пароходе).
Правда, нет еще фотографии.
Даже дагерротип не в моде.
Кирпичом еще чистят ружья,
Но имперья сильна, как прежде.
И Белинский с Гоголем дружен,
и его опекает нежно.
Время пышет, пыхтит с угрозой —

паровозом летит навстречу.
Только Пушкин в санях морозных
вечно едет на Черную речку.
Дождь
Заворочались небеса.
Заворчали бледные тучи.
Настороженный сад
с глухотою паучьей
наблюдает, как мой окоем
бунчуки распускает лениво,
как, червленым блестя серебром, —
приближается ливень.
Сад стоит, как во сне.
И поникшие травы
чуют в душной возне
неизбежность расправы.
Дождь идет напролом!
Серый, крупный, отвесный.
Всем своим существом
заполняя окрестность.
Как монгольский тумен,
он врывается — страшный, кромешный —
и крушит в полутьме
сад, от ужаса оцепеневший.
Листьев толстую плоть
рушит он оголтело.
Брызжет бисером лед —
аж мурашки по телу!
Он уйдет, словно тать, —
непонятный и древний.
Будут тихо стоять
в полумраке нагие деревья.
И когда не спеша
средь разрухи пройду и разора —
отзовется пустая душа
засиявшим простором.

Андрей Санников

По всем мастерским, где художники пухнут в грязи,
как дети от голода, если у взрослых есть войны —
дай руку! — и я поведу тебя. Только гляди:
я предупреждал тебя. Предупреждал тебя. Помни.

По всем городам, где катается каменный шар,
ломая дома, обдирая железо до крови —
нет, не закрывай глаза — я тебя предупреждал.
Я предупреждал тебя, предупреждал тебя — помни.

По рельсам нагретым, внутри поездов,
везущих тротил и дешёвое тёплое мясо —
мы будем идти, ощутимые, как длинный вздох.
Не бойся, ведь я тебя за руку взял, не пугайся.

По этой стране, мимо белых поленниц зимы,
по этой земле, по золе, пересыпанной снегом,
мы будем идти и идти, невредимы, одни,
под этим, начавшимся как бы неявно — гляди —
молочным, обильным и всё заливающим светом.

1987

***

Деревянное правило — вынь да положь.
Половина — налево, другая — неправда,
половина — подлянка, вторая — под нож.

Парадиз пародийней любого парада.

Клином — клин. Но куда, выживая, ни кинь —
передачи по ящику клиноремённы.
Марсельеза ментов, перистальтика спин
и свобода — со свистом! — из вен отворённых.

Проливная профессия — книги тачать,
как холодный сапожник, кусая чернила.
Серафим шестикрыл, шестирыла — печать.
А Господь не простит, что душа шестерила.

***

... Я не люблю — о ремесле. Но две
пугающие совпаденьем строчки
скорее говорят не о судьбе,
а говорят о медленной отсрочке.

Обилен Бог, а на миру — страшней.
Заглянешь в этот вытянутый воздух —
щепа на птичьих крыльях у теней,
летящих парой, но как будто — порознь.

Когда на небо смотришь, то глаза
его почти не видят — будто лопасть
проносится — а разглядеть нельзя —
и помнишь только тесноту и лёгкость.

***

Вот город, протекающий насквозь,
поставленный как будто наискось —
здесь окна провисают и, касаясь
стеклом асфальта, смотрят сквозь асфальт,
сквозь гравий, глину и в такую даль
они глядят, что даже я пугаюсь.

Что даже я. Наклонные полы,
стекающие в узкие углы, —
в них гвозди, содрогаясь, рыбьей стаей
перемещаются вдоль половиц,
но сносит их куда-то вбок и вниз,
в такую даль, что даже я пугаюсь...

1996

Юрий Казарин

Дрогнет купол капли дождевой,
в капле бог кивает головой,
отражаясь и в себе, и в капле,
и лучи расходятся, как цапли
белые, и клювы их остры,
и воды высокие костры
полыхают, ударяя в крылья,
и одна лишь капелька бобылья
длится, долетая до стекла,
потому что жизнь твоя прошла,
а за жизнью новая стучится,
как большая медленная птица
в нежный купол божьего стекла.

***
Выпить. Разбить гитару.
Выйти на волю — с жару,
с пылу — с сосной на пару
руки держать в земле...
Кто это на скамейке
гладит пучок из лейки —
дождик на три семейки
вересковых ресниц?..
Дерево в телогрейке
курит и кормит птиц.

Майя Никулина

Уездная тоска — и вдруг — и в кои лета —
посланником небес — залётный Хлестаков,
столичная звезда, безбожная комета,
руководитель душ, произноситель слов,
замученный молвой, восторгами и славой,
он только здесь любим, он понят только здесь,
он близок ко двору, к персоне — боже правый —
к особе самого... Он — страшно произнесть.
Как он красноречив, как он прекрасно бледен,
какой державный жест, какая красота...
И всё-то потому, что он теперь уедет,
и больше никогда... и больше никогда...
Сойдёт блестящий век, как с ложек позолота,
и барышня других — мучительных — времён,
подняв огромный взгляд на молодого Блока,
от страха обомрёт: конечно, это он.
Конечно, это он. И нет иной причины
для страсти и тоски. Он молод. Он хорош.
И слухи о его трагической кончине —
бессмысленная ложь.

***
Да чем она, молодость, молода,
чем она стоит слёз?
— Жалко впалого живота,
жалко ржаных волос,
вот не доблести показной —
с горла рубахи рвать —
жалко пуговки костяной...
Надо было поднять...

***
Бежать куда глаза глядят и там
прийти в себя в заобморочном месте —
в Уруке, Фамагусте или Фесте —
уже не тянет и не по годам.
А тянет помнить и благодарить
и отпускные сроки проводить
в садово-огородной благодати,
купить шесть соток где-нибудь на Гати,
а если не получится купить,
проситься на посуточный постой
не далее Исети и Сысерти,
сознательно потворствуя одной
привычке проживать по месту смерти.

Алексей Решетов

В гостинице, в номере «люкс»,
Сижу, завываю, как люпус,
И на передвижников злюсь:
Зачем увеличивать скуку?
Как славно написана рожь,
Как вольно она колосится!
Как жаль, что сюда не войдешь
В обнимку с молоденькой жницей.
Ты только что встал на постой,
Прилег на казенной постели
Приходит Саврасов седой,
Грачи, говорит, прилетели.

***

Не убивайся, человече,
Что еле движутся дела,
Что ненаглядная далече,
Что вьюга окна замела.
Пока в природе двоевластье
Чудной четы — добра и зла,
Исключено сплошное счастье,
Исключена сплошная мгла.

Волшебная книга природы

Набродиться летними лесами,
Лечь в траву, вздохнуть и замереть
И почти закрытыми глазами
В небо полуденное смотреть.
Ощущать цветов благоуханье
И лучей скользящее тепло.
Думать: это женское дыханье
Чудом в глушь лесную занесло.
И внимать земле и небосводу,
И, вернувшись в хмурое жилье,
Потерять, как женщину, природу,
Мучиться и сохнуть без нее.

***
Раздвигается валежник,
И, размером с ноготок,
Появляется подснежник,
Первый истинный цветок.
Расцветет потом и роза,
И гвоздика, и репей.
Но все это будет проза.
А поэзия — теперь.

Белый лист
Виктору Болотову

О белый лист, поэту ты претишь,
Так белый флаг немыслим для солдата.
Так белой ночи тягостная тишь
В рыданиях девичьих виновата.
Но полон чуда, веры, торжества
Тот миг, когда естественно и просто
Приходят вдохновенные слова
На лист, необитаемый, как остров.
О белый лист — как белое чело,
Как белые больничные постели,
Как белый снег, что рухнул тяжело
От выстрела на пушкинской дуэли...

***
Сапожник допился до белой горячки,
Поэт дописался до белых стихов.
И белая пена в корыте у прачки —
Как белые овцы у ног пастухов.
И белые стены покрашены мелом,
И белый из труб поднимается дым,
И белый наш свет называется белым —
Не чёрным, не розовым, не золотым.

***
Куда, куда вы, облака,
Не ожидая потепленья,
Без фонаря и посошка,
Без хлеба и благословенья?
И я таков, и я таков —
Покой — беда моя и кара,
Мой герб — на фоне облаков
Четыре перышка Икара.
Мой город тих и невелик,
Без шумных улиц с гаражами,
И облаков прощальный клик
Прекрасно слышат горожане...

***
Владимир Даль (казак Луганский),
В отставку выйдя, пишет сказки.
И даже сам Виссарион
Белинский ими восхищен.
Но в академии имперской
Его пословицам и песням
Свободный вход не разрешен,
Зане народу служит он.
Увы, вошло в слепую моду
Натурой называть природу
И двести тысяч слов родных
Менять на несколько ввозных
Слов супротивных, чужедальних.
О, как бы жили мы без Даля?
Кого бы Пушкин попросил
Поднять его, лишаясь сил.

***
Опущу усталую главу:
Поздно для хорошего поэта
Я узрел подземную траву
И потоки косвенного света.
То, что рядом, — надоело брать,
Что подальше — всё никак не трону,
Только глажу новую тетрадь —
Белую, голодную ворону.

1987