3 место — «Белый петух», Екатерина Прибылова

«Белый петух», Екатерина Прибылова

Ростовская область, Целинский район, посёлок Целина

Прохор Романович Синицын, пенсионер, в прошлом тракторист, а ныне школьный сторож, завёл себе петуха. Не курицу, а именно петуха. Породистого, белого, с красным гребнем, свисающим набок, как берет у десантника.

Жена Прохора, баба Даша, этого петуха возненавидела сразу же и бесповоротно.

— Он же орёт, ирод! — стенала она, хотя петух пока что молчал и только важно вышагивал по бетонной дорожке, несуразно переставляя ноги. — Что ты мне голову-то морочишь? Курятника нет, кур нет, а петух есть. Ты чокнулся, что ль, Романыч, на старости лет! Признавайся, чокнулся?

Прохор Романович молчал. Он не мог объяснить бабе Даше, зачем ему петух. Не для яиц же, в самом деле. Просто увидел его на базаре, и что-то в груди ёкнуло. Красивый больно, гордый. Сам Прохор Романович всю жизнь был мужиком видным, статным, но жизнь его как-то скукожила, смяла – то трактор этот осточертевший, то огород, то радикулит. А хотелось какой-то гордости. Чтоб вот так выйти утром на крыльцо, а по двору не куры облезлые носятся, а ходит этакий белый барин. И Прохор Романович при нём как бы тоже не лыком шит.

Купил он петуху невесть где добытый оцинкованный бак, прорубил в нём дверцу, настелил соломы. Написал на картонке химическим карандашом: «Осторожно, злая птица». Хотя птица была добрейшая, только очень пугливая. Назвал Савелием.

И началась у Прохора новая жизнь: ни свет ни заря он уже бежал к баку, сыпал пшено, менял воду. Присаживался на чурбачок, подпирал рукой голову и смотрел на петуха. Петух Савелий вскорости попривык, подходил близко, склонял голову набок и смотрел на хозяина круглым янтарным глазом, в котором не было ни мысли, ни благодарности – одна глубокая, космическая серьёзность. Но Прохору и этого хватало.

— Мы с тобой, Савелий, два сапога пара, — говорил он тихо, чтоб баба Даша не слыхала. — И ты сам по себе, и я сам. Ни кола ни двора у тебя, кроме этого бака. И у меня, кроме трактора да огорода… Душа, Савелий, она простора просит. А где ж он, простор-то?

Савелий вдруг встрепенулся, вытянул шею и издал свой первый крик. Это был не плавный «кукареку», а какой-то надсадный, хриплый младенческий вопль. Петух подавился воздухом, всхрипнул и виновато посмотрел на хозяина. Баба Даша на крыльце аж подпрыгнула:

— Началось! Господи Иисусе! Ославил на всю деревню!

Прохор Романович только засмеялся тихо. Нет, он понимал, конечно, что Савелию не хватает воли, воздуха, горизонта. Петуху нужен был выгул, забор ему нужен был, чтоб запрыгнуть на него и горланить на всю ивановскую. Прохор забор разобрал еще в позапрошлом годе на дрова. Выходила незадача: для полного счастья Савелию не хватало свободы, а дать эту свободу Прохор Романович боялся – заклюют соседские петухи, загрызут собаки.

И тогда Прохор решился на поступок. Взял он как-то утречком петуха под мышку и пошёл в луга, к реке.

— Пускай, — думал, — хоть раз в жизни погуляет как белый человек. Вернее, как белый петух.

Утро было росное, трава стояла по пояс, река шумела внизу, где-то далеко тарахтел трактор. Прохор поставил Савелия на землю. Петух замер, втянул голову в плечи, потом медленно, словно не веря своему счастью, шагнул раз, другой. Вдруг захлопал крыльями и побежал! Бежал он неуклюже, загребая лапами, но в этом нескладном беге была такая дикая, первобытная радость, что у Прохора Романовича защипало в носу. Савелий добежал до старого пня, взлетел на него, утвердился покрепче, вытянул шею и заорал. Теперь это был настоящий, заливистый, трубный глас, разорвавший тишину луга.

Прохор сел на валун, закурил. Смотрел на своего петуха и думал. Думал он странную думу. О том, что ведь и у людей так же. Посадят тебя в бак, дадут пшена, и живи. А душа-то рвется не просто на волю, а чтоб осмысленно. Чтоб взлететь на какой-то свой пенёк и крикнуть так, чтоб эхо пошло. Крикнуть, что ты есть, что ты жив, что ты не только тракторист или сторож, а ещё и… а чёрт его знает, кто ты ещё. Просто живая душа, которой больно от красоты этой, от росы, от неба.

Тут из-за кустов выскочил чей-то кобель, лохматый и дурной. Увидел белую птицу и, обалдев от такого зрелища, с лаем кинулся к пню. Петух Савелий взвился в воздух, заверещал дурным голосом и тяжело, планируя, понёсся к реке.

— Савелий! — заорал Прохор, роняя папиросу. — Савка, сволочь!

Он бежал, хватаясь за сердце, спотыкаясь о кочки, крыл матом собаку и всё на свете. Петух, потеряв ориентацию и высоту, плюхнулся в прибрежные кусты. Прохор нашёл его забившимся под корень, мокрого, трясущегося, жалкого.

— Дурак, — шептал Прохор, прижимая птицу к груди. — Дурья твоя башка. Куда ж ты полетел? Ты ж не орёл. Ты – петух. И я не орёл.

Домой они возвращались молча. Прохор хмурился и вздыхал. В груди саднило. Было стыдно. Стыдно за свой порыв, который кончился так глупо, стыдно перед петухом за то, что показал ему волю и не смог защитить. Он залез в огород, отыскал старый штакетник, выдернул несколько досок и до вечера городил Савелию загородку вокруг бака.

Баба Даша вышла на крыльцо, долго смотрела, как муж криво приколачивает доски.

— Забор-то тебе на кой ляд? — спросила она уже мирно.

— Надо, — буркнул он. — Чтоб… бегал.

— Куры-то хоть будут? — Баба Даша прищурилась, но уже без злобы, с каким-то бабьим пониманием.

— Не знаю, — честно сказал Прохор и поправил съехавшие очки. — Это уж как Савелий решит.

Вечером он сидел на чурбачке и смотрел, как петух задумчиво клюёт что-то в своем новом загоне. Савелий успокоился, прихорашивался, чистил перья. Солнце садилось, подсвечивая его белые оранжевым цветом. Прохор Романович думал о том, что утром надо идти на работу, а потом идти в сельсовет, ругаться из-за дров. Жизнь шла своим чередом. А в душе тихо, смирно и хорошо звучал этот утренний, отчаянный, привольный петушиный крик. Будто и в нём, старом деде Прохоре, что-то проклюнулось и тоже, хоть и сорванным голосом, но дало о себе знать.