1 место — «Колыван выиграл лето», Тимур Текфи

«Колыван выиграл лето», Тимур Текфи

Мурманская область, Мурманск

В июле у них в посёлке наконец наступило лето, но радоваться было рано: северное лето человек умный сперва проверит рукой, потом локтем, а уж потом, если не соврёт, вынесет на улицу табуретку.

Колыван стоял у крыльца Дома культуры, щурился на небо и думал, что погода нынче ведёт себя подозрительно. Ветер с утра был мягкий, почти домашний, но к вечеру уже потянул с залива сыростью, потрепал флажки над входом и хлопнул дверью так, будто имел в учреждении свою ставку.

— Погостило лето, — сказал Колыван. — Пора и честь знать.

Звали его Виктор Сергеевич Колыванов, но так к нему обращались только в поликлинике, в администрации и ещё участковый, когда хотел начать разговор культурно. В посёлке он был Колыван. Сторожил Дом культуры, чинил стулья, гонял мальчишек от пожарной лестницы, подкручивал ручки на дверях и говорил, что культура без присмотра быстро уходит в народ, причём вместе с микрофонами.

— Я тут не сторож, — объяснял он. — Я у культуры крайний. Если что пропадёт, меня первого спросят: куда, мол, рояль дел? А я рояль и поднять-то не смогу.

Рояля в Доме культуры давно не было. Осталась гармошка, три микрофона, из которых работал один, и занавес бордового цвета, за столько лет выцветший до обиженного коричневого. Колыван к этому хозяйству относился строго. Не потому, что любил порядок, а потому, что беспорядок сам кого хочешь полюбит, только отвернись.

На День посёлка в ДК устроили концерт, выставку детских рисунков и лотерею. Лотерея значилась беспроигрышной, но народ всё равно смотрел на неё с недоверием. В посёлке знали: если дело назвали беспроигрышным, надо сначала выяснить, кто именно не проиграет.

Лидия Павловна, заведующая ДК, ходила по залу с коробкой билетов. Женщина она была бойкая, аккуратная и опасная в отчётный период. У неё и голос менялся, когда подходил срок сдавать бумаги: становился ласковый, как у человека, который уже мысленно тебя записал в добровольцы.

— Виктор Сергеевич, купите билетик.

— Лидия Павловна, я уже культуру поддерживаю. Ночами. Чтоб её через окно не вынесли.

— Один билетик. Для отчётности.

— Для отчётности я и так красивый.

— Не вредничайте. Главный приз хороший.

— Хороший приз у нас один — чтоб крышу наконец сделали.

— Крышу тоже сделаем.

— Когда?

— Не сбивайте мне мероприятие.

Колыван взял билетик, больше из уважения к её нервам. Призы стояли на длинном столе: электрочайник, плед, полотенца, пакет гречки, настенные часы с корабликом, сертификат в парикмахерскую и главный приз — путёвка на юг. На семь дней. В Сочи. От районного спонсора, который занимался чем-то туманным, но любил, чтобы его благодарили со сцены.

Колыван на путёвку старался не смотреть. Слово «Сочи» было короткое и чудое. Оно жило где-то там, где люди не понимали, зачем летом держать у двери куртку.

Когда Лидия Павловна полезла в барабан и вытянула бумажку, в зале притихли. Даже дети у выставки перестали тыкать пальцами в чужие рисунки.

— Главный приз получает... — Лидия Павловна сощурилась. — Номер сорок семь. Виктор Сергеевич Колыванов!

Сначала никто не понял. Потом Сенька Портнов, бывший водитель и нынешний специалист по лавочке, гаркнул с заднего ряда:

— Колыван! Ты теперь южный!

Зал засмеялся и захлопал. Колыван сидел у стены, потому что сторож должен сидеть у стены: оттуда видно, кто куда пошёл и с чем возвращается. Он поднялся не сразу. Посмотрел на свой билет, на сцену, на людей. Лицо у него сделалось осторожное, как у человека, которому дали чужого младенца и ждут, что он сейчас запоёт.

— Идите, идите! — сказала Лидия Павловна.

Колыван вышел на сцену. Путёвку взял двумя пальцами.

— Поздравляем вас, Виктор Сергеевич!

— Спасибо, — сказал он. — Мне бы лучше шуруповёрт.

В зале опять засмеялись.

— Что же вы, — сказала Лидия Павловна в микрофон, — теперь море увидите!

— Наше я видел.

— Южное!

Колыван кивнул.

— Ну, раз южное... Надо проверить.

Смеялись уже по-доброму. Всем нравилось, что главный приз достался Колывану: человек он был свой, поселковый, чудной маленько, но без порчи. Разве говорил иногда поперёк, так кто же в их местах говорил вдоль?

После концерта его окружили у гардероба.

— Смотри, воду из моря не пей, — сказал Сенька Портнов.

— Почему?

— Солёная.

— А я думал, компот.

— И не обгоришь. Южное солнце хитрое.

— Наше тоже хитрое. Его всё лето нет, а потом раз — и в глаз.

— Магнитик привези, — попросила тётка Нюра из соседнего дома.

— Зачем тебе магнитик? Ты же говорила, что это пыль на холодильнике.

— Из Сочи не пыль.

Колыван сложил путёвку вчетверо, потом испугался, что испортит, развернул и сунул во внутренний карман куртки. Домой шёл медленно. Несколько раз трогал карман ладонью, будто бумага могла передумать и уйти к более подготовленному человеку.

Дома он снял куртку, повесил её на стул и долго путёвку не доставал. Ходил по комнате, включил чайник, забыл налить воды, выключил, постоял перед окном. Потом всё-таки вынул бумагу и положил на стол.

Путёвка лежала белая, чистая, начальственная. На ней было напечатано: Сочи. Колыван прочитал это слово много раз. Слово было короткое, а места занимало столько, что вся комната как будто стала меньше.

Он подошёл к шкафу, подставил табурет и снял сверху старый чемодан.

Чемодан стоял там двадцать девять лет и всё это время прикидывался частью мебели. Когда-то Колыван собирался ехать с женой на юг. Тогда жена ещё была, сам он был легче на подъём, и жизнь казалась длиннее очереди в районной больнице. Купили чемодан, полотенце с пальмами, плавки. В боковом кармане до сих пор лежал сложенный список: «мыло, билеты, фотоаппарат». Почерк был её. Потом заболела мать, потом отпуск не дали, потом жена сказала, что ей надоело жить как в ожидании автобуса, который всё равно не придёт, и уехала в Архангельск. Чемодан остался.

Колыван поставил его на табурет и щёлкнул замками. Замки щёлкнули бодро, будто ничего такого за ними не числилось.

— Ну что, брат, — сказал Колыван. — Дождались?

— А-а. У нас такие в ЖЭКе не растут.

Надька подняла голову.

— Вы правда в Сочи едете?

— А что, похож на человека, которого в Сочи не пустят?

— Не знаю. Я там не была.

— Я тоже не был. Но у меня теперь бумага есть. С бумагой человека куда угодно пустят. Кроме рая, наверное. Там своя бухгалтерия.

Надька посмотрела на рисунок.

— А там настоящее лето?

Колыван хотел сказать что-нибудь смешное: про то, что лето везде одинаковое, только цены разные, или что в Сочи его, северного человека, сразу выставят в тень как музейную редкость. Но слова почему-то не подошли.

— В смысле настоящее?

— Ну такое, чтобы утром вышел — и уже лето. Не к обеду. Не на десять минут. Не пока туча отвернулась.

Колыван почесал щёку.

— Наверное.

— Я море неправильно рисую.

— Кто сказал?

— Никто. Я сама знаю. Оно у меня как забор получается. Синее, и всё. А оно, наверное, не такое.

— Может, такое и есть. Море не обязано перед тобой выкрутасы показывать.

— Нет, — сказала Надька. — Настоящее, оно не просто синее. Там, наверное, всего больше.

Колыван хмыкнул.

— Слова какие знаешь. Тебе бы в администрацию, там любят, когда всего больше.

Он пошёл домой, но у подъезда обернулся. Надька снова наклонилась над рисунком и добавляла к синей полосе маленький кораблик. Кораблик вышел кривой, зато упрямый. Такие, подумал Колыван, и доходят куда-нибудь.

Вечером он опять достал чемодан. Положил туда рубашку, носки, бритву, мыльницу, старые плавки. Плавки были новые, потому что ни разу не пригодились, но вид имели обиженный.

Он сел на кровать и стал смотреть на открытую пасть чемодана.

«А я-то при чём?» — думал Колыван. Билет купил честно, чужого не брал. Девчонка ещё своё увидит: у маленьких времени много, как снега зимой.

А у него что?

У него уже май на исходе.

Он посидел, разозлился.

— Май на исходе, — сказал он вслух. — Философ кургузый. Ехать надо, а не скулить.

За стеной кто-то смотрел телевизор. Там смеялись громко, уверенно, будто людям за это платили. Колыван встал, достал рубашку из чемодана, аккуратно положил обратно в шкаф. Потом снова достал и опять положил в чемодан.

Вспомнилось Надькино: «Настоящее всегда сложнее».

— Училки на вас нет, философов малолетних, — сказал он в пустую комнату.

Ему вдруг стало досадно, что у Надьки впереди целая жизнь. Хорошее вроде дело — впереди жизнь, а досадно. Он свою тоже когда-то считал длинной. Потом она незаметно стала короче, и многое в неё уже не помещалось: жена, юг, новая работа, разговоры, которые надо было сказать вовремя.

Он лёг, не раздеваясь. Полежал. Встал, закрыл чемодан и поставил его не к двери, а обратно к шкафу.

— Человек, — сказал он себе. — Потому и маешься.

Утром Колыван пришёл в ДК раньше Лидии Павловны. Сидел на крыльце, курил и смотрел на флажки, оставшиеся после праздника. Флажки висели усталые, как артисты после третьего выхода на поклон.

— Виктор Сергеевич? — удивилась Лидия Павловна. — Вы чего так рано?

— Дело есть.

— Какое?

— Надо путёвку переоформить.

— На кого?

— На Ермакову. Надежду. Малую.

Лидия Павловна замерла с ключом в руке.

— Вы заболели?

— Пока нет. Но могу, если для бумаги надо.

— Виктор Сергеевич, вы подумайте. Это же ваша путёвка.

— Я думал. У меня аж голова вспотела.

— Может, всё-таки сами поедете? Вы же никогда...

— Сам я уже много где был.

— Где?

— В жизни, Лидия Павловна. Не курорт, конечно, но тоже впечатляет.

Она посмотрела на него внимательно, и Колыван сразу отвернулся.

— Только не надо на меня так смотреть.

— Как?

— Как на хорошего. Я этого не люблю.

— А почему?

— Привыкну. Потом испорчусь.

Переоформить путёвку оказалось непросто. Нужны были заявление, согласие матери, копия свидетельства, паспортные данные и ещё какие-то бумаги, будто девочку отправляли не к морю, а в разведку.

Колыван слушал, хмурился.

— Бумаги у нас быстрее людей ездят, — сказал он. — Человек ещё дома сидит, а справка уже в отпуске.

Марина Ермакова, Надькина мать, пришла после смены. На ней была куртка с мокрым воротником, в руках пакет с хлебом и молоком. Лицо у неё было усталое, беззащитное, как у человека, который давно не садился просто так.

Она сначала не поверила. Потом села на стул.

— Виктор Сергеевич, я не знаю, как...

— Вот и не знайте. Знание — вредная штука. Потом благодарить начнёте, а у меня давление.

— Но ведь это ваша путёвка.

— Бумага с печатью. Не икона. Документы собирайте.

— Надя же...

— Надя пусть едет и смотрит. Только чтоб без глупостей. Море большое, оно шуток не понимает.

Марина закрыла лицо рукой. Колыван завозился, будто она поставила его перед неудобной работой.

— Вы это бросьте. Мне тут сырость разводить не надо. У меня и так крыша течёт.

***

О путёвке узнали быстро. В посёлке новости ходили быстрее автобуса: автобус ещё стоял у магазина, а новость уже была у котельной.

У гаражей Сенька Портнов встретил Колывана с видом человека, которому наконец дали нормальную тему.

— Слыхал я, ты путёвку отдал.

— Слыхал — и живи теперь с этим.

— Дурной ты, Колыван.

— Есть маленько.

— Детям всё отдашь — они вырастут и спасибо забудут. А ты сиди тут, как пень с биографией.

Колыван остановился.

— А я не за спасибо.

— А за что?

— Не знаю. Отстань.

— Не знаешь, а путёвку отдал?

Колыван посмотрел на него сердито.

— Вот потому и отдал, что не знаю. Знал бы — может, не отдал.

Сенька крякнул. Ему хотелось ещё что-нибудь сказать, но ответ получился неудобный, цепляться было не за что.

— Жара испугала? — всё-таки спросил он.

— Ага. Я человек северный. Я при плюс двадцати начинаю нравственно разлагаться.

— А чемодан зачем доставал?

— Проветрить. Он у меня тоже человек. Ему воздух нужен.

В день отъезда Надька стояла у автобуса в новой куртке, хотя ехала на юг. Мать поправляла ей рюкзак, пересчитывала документы и всё время говорила: «Смотри». Что именно смотреть, она уже сама не знала.

Колыван пришёл будто случайно. Встал в стороне, руки в карманы, лицо служебное.

— Виктор Сергеич! — Надька подбежала к нему. — А что вам привезти?

— Ничего.

— Магнитик?

— Зачем мне магнитик? У меня холодильник и так к жизни прилип.

— Ракушку?

— Ракушку не надо. Она шумит. Я и так плохо сплю.

— А что тогда?

Колыван помолчал.

— Посмотри там всё. Внимательно. Потом скажешь, правда или врут.

Надька кивнула.

— Скажу.

— И панаму носи.

— Буду.

— Панама, оказывается, не только страна.

Надька улыбнулась. Потом быстро, неловко обняла его, ткнулась лбом ему в куртку и убежала в автобус.

Колыван стоял, будто его слегка толкнули. Потом сказал Марине:

— Вы ей объясните, что людей на улице хватать нельзя. Непедагогично.

Автобус уехал. Колыван долго смотрел ему вслед, потом пошёл в ДК. В сторожке было тихо. На столе лежал график дежурств, кружка, газета и памятка для туриста, которую он зачем-то не отдал. Там первым пунктом значилось: «Головной убор».

— Умные, — сказал Колыван. — Про страну знают.

Неделя шла медленно. Колыван открывал ДК, закрывал ДК, чинил стул, ругался на лампочку в коридоре, которая мигала с таким видом, будто передавала сведения врагам культуры. Люди спрашивали, не жалеет ли он.

— Некогда мне жалеть, — отвечал Колыван. — У меня график.

Но вечером он доставал из шкафа рубашку, которую собирался взять с собой, смотрел на неё и вешал обратно. Один раз примерил синюю панаму, которую всё-таки купил после переоформления. Посмотрел в зеркало.

— Турист, — сказал он. — Недоехавший.

Панаму снял и положил на чемодан. Пусть лежит. Вещи тоже должны знать, что их не бросили.

***

Когда Надька вернулась, в посёлке шёл дождь. Северное лето встретило её по-свойски, без этих южных нежностей.

Она прибежала к Колывану в ДК прямо с рюкзаком. Загорела, нос облез, волосы выгорели рыжеватыми прядями. Лицо стало другое. Не взрослое, нет. Просто глаза у неё теперь знали то, чего раньше не знали, и уже не хотели обратно.

— Ну? — спросил Колыван. — Врут?

— Не врут.

— Совсем?

— Не совсем. Там тоже всё разное.

— Вот, — сказал Колыван. — Я подозревал.

Надька достала из папки лист.

— Это вам.

На листе было море. Не такое, как раньше. Без пальмы, без круглого солнца в углу. Море было большое, неровное, с белой сердитой кромкой у берега. Небо над ним вышло почти серое, но светлое. Люди на берегу получились маленькие, будто море смотрело на них и терпело.